Начало — Откуда взялась сама идея фильма?

Сергей Бодров-старший
(режиссер-постановщик)
— Как вы решились на фильм о Чингисхане?

— Сначала мы поехали в Монголию. С двумя близкими людьми — это Даши Намдаков и Гука Омарова. (Школьницей Гульшад Омарова снялась у Сергея Бодрова-старшего в его дебютной картине «Сладкий сок внутри травы» (1984), через год — в его «Непрофессионалах». Потом они вместе придумали историю «Сестер», режиссером которых стал Сергей Бодров-младший. А еще через пять лет Гука сняла «Шиzу», где Бодров был продюсером. — Е.А.) Даши — наш художник. Он — скульптор известный. Он это всё знает, всё чувствует, потрясающе талантливый человек. Он бурят, но сам себя иногда называет монголом. А с Гукой у нас была такая договоренность: сначала я ей с «Шиzой» помогаю, потом она мне с «Монголом» — занималась поиском актеров.

Так вот, когда берешься за такое дело, надо вести себя очень прилично и, конечно, идти к главному шаману. Он разрешил: «Многие хотели картину снимать — и американцы, и кто-то еще, ни у кого не вышло, и только вы пришли ко мне — правильно сделали». Потом обратились к ламе: Монголия же — буддийская страна. И ходили в буддийские места, как положено, с подношениями: барана резали, варили, лама проводил церемонию. Все равно было непросто снимать, но если б не пошли, думаю, было б гораздо хуже.

И к сценарию мы с Арифом Алиевым очень серьезно отнеслись. Меня лично очень вдохновил Гумилёв — его догадки, предположения. А для монголов Чингисхан — бог, отец. Люди верят в его второе пришествие, что придёт и всем воздаст по заслугам. Я думаю, ни у одной нации нет такого влияния на неё человека, который умер почти 800 лет назад.

— И что бы он сказал, если б воскрес и увидел ваш фильм?

— Чингисхан был очень терпимым человеком. И в религиозном плане, кстати, тоже — никого не заставлял отрекаться или принимать другую веру… А смотреть про себя картину всегда странно. Но я думаю, он бы не осудил. (Улыбается.)

— Далай-лама говорит про три яда, где первый — страстное желание. Вы считаете, что надо следовать традициям и правилам тех, к кому пришел. Но как снимать кино с холодной головой?

— Конечно, надо отнестись с уважением к этим людям, к их культуре, к их религии. И своя режиссерская позиция должна быть, как и страсть к делу. Поэтому в деле я был очень жёсткий. В самой Монголии, кстати, мы не стали снимать, потому что с монголами не нашли общий язык. Зато после того, как мы закончили, из Монголии раздался звонок — президент захотел с нами встретиться. Когда мы приехали, я ему показал фотографии, кусочки съёмок — а у нас потрясающие монгольские дети снимались, главная героиня — студентка факультета журналистики из Монголии, да и президент Монголии окончил Литературный институт в Москве, у него замечательный русский язык (лучший пушкинист в Монголии. — Е.А.), — и он всё понял. В разговоре кто-то из монголов сказал: «Чего-то не хватает — степей, зелени, травы монгольской». Президент говорит: «Какая трава? У мальчика отец умирает. Конечно, там пыль должна быть, песок — библейское начало». Меня это очень порадовало. Я уверен, что когда искренне что-то делаешь, всегда всё налаживается и находишь общий язык.

— И все другие картины вы снимали со страстным желанием?

— Иногда есть страсть, иногда — азарт. А это не одно и то же. На «Кочевнике»был азарт. На каких-то других — мол, я это не делал, я хочу попробовать. Никогда не было расчёта.

— Критики любят писать, что ваши фильмы больше принимаются женщинами…

— Наверное. Женщины — более восприимчивый зритель, они более тонкие, лучше чувствуют. Но «Монгол», думаю, будет мужское кино. Хотя там есть история любви. Но есть и сильный герой, есть экшн, есть эффектные сцены боёв. Мужчины, думаю, тоже останутся довольны. (Смеется.)

— В релизе написано, что вам было интересно найти уникальную историю любви.

— Она возникла сама. Я её не искал. Это произошло в его жизни (Чингисхан всю жизнь любил Борте, с которой его помолвили, когда ей было 10 лет, а ему — 9. Когда они выросли, её похитили, и он повел за ней войско в 40 тысяч человек. — Е.А.). И мы её в фильме очень тщательно разработали…

Да, с девочкой, что Борте уже взрослую играла, была история. У неё случился серьезный приступ аппендицита. А мы чёрт-те где — шесть часов до ближайшей больницы, плохая дорога. Мы вызываем шамана, девочка звонит своему ламе в Улан-Батор, приходит местный лама, китайский доктор, монгольский доктор. Не знаю, кто больше внёс свою лепту, но они сняли приступ.

— Мистика?

— Конечно.

— А то, что вас попросили перед «Монголом»доснять «Кочевника», когда Пассер не справился, — судьба преподнесла шикарную разминку-репетицию, разве это не мистика?

— Да, случаются странные вещи. Когда «Кочевник»начали снимать, я был в Казахстане. Начал режиссер Иван Пассер — милый человек и очень интересный чешский режиссер, друг Милоша Формана, из чешской новой волны, уехал в Америку, учил, делал телевизионные фильмы. Я его знал, мы встречались, он был членом жюри где-то, где мне дали приз за «Кавказского пленника»— приз очень важный, потому что денежный — 20 тысяч долларов, которые тогда были для меня очень кстати. (Улыбается.) Я приезжал к Ивану на площадку и видел, как ему тяжело снимать эту картину — не его материал, да и возраст сказывался. Он пошутил: «Сережа, давай неделю ты будешь снимать, неделю я». Так и случилось — когда он уехал, мне пришлось снимать даже больше половины. Вот судьба.

— Много у вас было мистических историй?

— Скорее, я верю в судьбу. Всё, что в моей жизни происходило, я верю, что это судьба. Не всё, конечно, можно объяснить, но какие-то вещи — понятно, что это — судьба…

Интервью газете «Московский Комсомолец», 25 декабря 2006
Беседовала Елена Ардабацкая